В начале 20-х годов Ромен Роллан параллельно с работой над романом «Очарованная душа» обратился снова к своему циклу пьес о французской революции. Мысли об этой революции, о ее историческом значении часто вставали перед Ролланом и в годы войны и в годы послевоенных классовых боев — это можно проследить по его дневникам и статьям. Доходившие до Роллана вести об успехе «Дантона» в Берлине, где пьеса была поставлена Максом Рейнгардтом сразу после Ноябрьской революции 1918 года, о постановках драмы «Дантон» в театрах Советской России, о горячем приеме, оказанном драме «Волки» в театрах Праги и Токио,— все это укрепляло в нем уверенность, что его пьесы о Французской революции нужны современному зрителю. Раздумья о сегодняшнем дне неотступно сопутствовали Роллану в работе над его историческими драмами. На материале прошлого он теперь — как и четверть века назад — пытался решать мучительно трудные для него вопросы: об отношениях мыслящей личности и народа, индивидуальной совести и гражданского долга, воли одиночек и государственной необходимости. В сознании Роллана в 20-е годы (с еще большей остротой чем прежде, в начале века) сталкивалось два подхода к исторической теме.
Старые идеалистические воззрения влекли его к трактовке больших исторических событий, как проявления извечных, непознаваемых «страстей и природных Сил». Вместе с тем новый социальный опыт, накопленный Ролланом в военные и послевоенные годы, побуждал его искать конкретно-исторического объяснения событий, при котором раскрылась бы подлинная роль Французской революции в поступательном движении человечества. Конкретно-историческое, подлинно верное понимание французской революции восторжествовало у Роллана лишь в его последней пьесе — «Робеспьер». В пьесах 20-х годов — «Игра любви и смерти» (1924), «Вербное воскресенье» (1926), «Леониды» (1927) — это конкретное понимание пробивалось медленно, с трудом, то и дело натыкаясь на подводные камни в мировоззрении художника. Роллан был твердо убежден, что революционные встряски в жизни человечества закономерны и необходимы. Но именно в 20-е годы у него обострилось недоверие к острым формам классовой борьбы, требующим жертв и кровопролитий. И это сильна сказалось в его пьесах тех лет.
