В предисловии первому изданию романа Гонкуры писали: «Живя в XIX веке, в эпоху всеобщего голосования, демократии, либерализма, мы задались вопросом, неужели то, что именуется «низшими классами», не сможет притязать на роман? Неужели ...народ должен оставаться под литературным запретом? ...Неужели существуют еще для писателями читателя в нашу эпоху равенства классы, недостойные их внимания, слишком низменные бедствия, слишком обыденные драмы, катастрофы, ужас которых слишком неблагороден?..». В 1865 году «социальное исследование» Гонкуров вызвало бурную дискуссию. К 1880 году были изданы основные романы Золя из цикла «Ругон-Маккаров». Затем открылся Свободный театр Антуана (март 1887 года), под прямым влиянием которого Порель, очевидно, и задумал поставить «Жермини Ласерте». Режан, с обостренной чуткостью воспринимавшая веяния времени, формирование нового искусства, раздвинувшего рамки демократизма и реализма, не могла не откликнуться на призыв Пореля, хотя ясно понимала, какую борьбу ей придется выдержать. Порель восхищался на репетициях неутомимостью Режан, ее творческой щедростью, точностью и глубиной постижения роли, необычайной психологической гибкостью, многообразием движения внутренней жизни, умением мгновенно схватить и воплотить «идею персонажа» и мысль постановщика. К счастью, Э. Гонкур почти убрал из инсценировки подчеркнутый физиологизм романа. А то, что осталось, приобрело в исполнении Режан совсем иной характер. Не сексуальная одержимость мучила ее героиню. Трагическая судьба Жермини возникала из невозможности для бедной девушки иметь семью, детей, любовь, все, чего так страстно жаждало ее исстрадавшееся сердце. Порель вспоминает о бурной, скандальной премьере. Битком набитый зал — светские дамы, министры, журналисты — заранее был настроен против «возмутительной» пьесы. Свистки и аплодисменты сопровождали почти каждую картину. И все-таки зрителей покорила поразительная правдивость Режан. Вот Жермини — Режан входила к м-ль Варандей перед тем, как уйти с Жюпильоном на дешевый бал в одном из увеселительных садов Парижа: «С руками, красными от стирки, в праздничном платье настоящей прислуги... она поворачивалась перед хозяйкой, восхищенная, краснеющая...», безгранично счастливая. И дальше, на прогулке с Жюпильоном, когда зал разразился свистками в сцене появления вульгарной и циничной служанки Адели, уже открыто ставшей на путь проституции, Режан «так мило, целомудренно, так хорошо сыграла свою идиллию, свою печальную и стыдливую беспомощность», что в зале снова вспыхнули овации. Зрители не хотели слушать никого другого. Стоило Режан уйти со сцены,— и свистки заглушали слова актеров, сбивали их, мешали говорить. Антуан, сидя в зале, возмущенно кричал своим соседям: «Слабоумные негодяи!» Дело доходило почти до рукопашной. Но стоило показаться Режан — Жермини, и один ее жест, полный боли крик потрясали искренностью. В сцене, когда она приносила Жюпильону, чтобы выкупить его от рекрутского набора, деньги, выпрошенные у многих кредиторов и обрекающие ее на вечную нищету, в зале воцарилась мертвая тишина. И когда закутанная в дешевую черную шаль, измученная, знающая, что ей нечего больше ждать от жизни, она уходила, отвечая на заверения Жюпильона: «Ты мне вернешь эти деньги... не больше, чем другие, мой бедный друг, не больше, чем другие...» — в публике плакали.
