Карьера ее складывалась нелегко. Более семи лет, проведенных в Водевиле (1875—1882), принесли ей возрастающее мастерство, ряд заметных успехов, все большее признание критики. И все-таки она оставалась актрисой второго плана. При системе театра «звезд» выдвинуться было трудно, а в это время «звездой» Водевиля была Жюли Барте (впоследствии перешедшая в театр Французской Комедии). О Режан часто упоминали в прессе, признавали прелесть ее лукавства, наивности, нежности, остроумия. «Какое счастье, что она не умеет петь! — восклицал Сарсе.— Если бы она обладала голосом, ее похитила бы оперетта!». Но она обладала голосом и пела очаровательно. Когда Оффенбах услышал в одном из спектаклей чистый, звонкий голос Режан, ее великолепную фразировку, он немедленно предложил актрисе двадцать тысяч франков в год (раз в пять больше, чем она получала в то время в Водевиле!) и главную роль в новой оперетте, которую напишет для нее. Но Режан не собиралась стать опереточной дивой. Она терпеливо работала и ждала настоящих ролей. Пока что их было немного. И кроме того, играя все время великосветскую комедию, Режан еще «не нашел секрета своих туалетов», как пишет один из биографов. Сарсе, признавая, что она «непреодолимо соблазнительна» и обладает чисто парижской остротой ума, тут же сообщает, что она больше похожа на хорошенькую горничную, чем на светскую даму. Вероятно, дело заключалось в непривычной, «теплой простоте» Режан. О «светскости», кроме Сарсе, никто не задумывался. Свою неутоленную творческую энергию Режан расходовала в различных артистических кружках, где ставили ревю, пародии, эстрадные номера. Она была душой этих веселых представлений, внося в них присущую ей увлеченность. Она и здесь серьезно репетировала. Артистизм пародий, песенок, куплетов и танцев Режан сделал ее любимицей зрителей этих спектаклей (которые в наше время назвали бы «капустниками»). В 1882 году Режан приглашают в Варьете. Среди сыгранных ею здесь спектаклей было большое обозрение, где Режан, отточившая в кружках мастерство пародии, играла «роль с транформациями». Сначала она выступила, изображая сына Сары Бернар, Мориса Бернара (в то время директора театра Амбигю),— черный фрак под желтым пальто, помятый воротник, единственная пуговица на пластроне рубашки, блестящий цилиндр — и куплеты, забавно пародирующие «Сариного парнишку», как фамильярно называли его в театральных кругах; а затем она появилась в роли «божественной» Сары. «Перед нашими глазами была Сара,— пишет один из свидетелей,— до такой степени Сара, что мы почти не знали, которая из них действительно Сара — та, которая извивалась перед суфлерской будкой, имитируя ее ужимки, металлическое произношение, царственные жесты, или та, которая в это время в ложе бенуара .давала сигнал к овациям». Надо отдать справедливость и Саре Бернар и ее сыну — они не только не обиделись, но, оценив блестящий талант Режан, пригласили ее в Амбигю сыграть главную роль в драме Ж. Ришпена «Ведьма» (1883). С этой поры и завязалась дружба двух актрис, не прекращавшаяся до конца их жизни. Поступок Бернар был и в самом деле необычным в парижской театральной жизни: эта признанная «звезда» пригласила в свой театр на две чрезвычайно выигрышные роли двух талантливейших актрис: звезду восходящую — Режан — и звезду угасающую, но все еще полную трагической мощи — Мари Агар. Для Агар это было передышкой в ее тяжкой жизни бродячей актрисы, а для Режан — началом блистательного расцвета.
Бои в апремьере «Жермини Ласерте» вписали в историю новаторского театра Франции яркую страницу. «Действительность получила доступ на сцену, и театр обрел свободу, свободу самой жизни» (П. Порель). В
Но еще раньше, чем началось широкое движение за реформу театра, в Париже появилась актриса, которую французская критика восприняла как зачинательницу нового реализма XX века. Речь идет о Габриэли Режан (1856—1920
Кроме классических ролей Коклен играет и в современном репертуаре. Эти роли ясно отражают его художественные вкусы. Коклена тянет к поэтическим и драматическим образам. Он пишет о себе: «Есть актеры, которые обречены
