Кроме классических ролей Коклен играет и в современном репертуаре. Эти роли ясно отражают его художественные вкусы. Коклена тянет к поэтическим и драматическим образам. Он пишет о себе: «Есть актеры, которые обречены играть только прозу, есть и лирические актеры; я горжусь тем, что принадлежу к последним». Он играет комедийные роли в романтических пьесах (Сезар де Базан в «Рюи Блазе» В. Гюго, принц Мантуанский в «Фантазио» Мюссе) и лирико-драматические роли в современной драматургии поэтов-«парнасцев» (Гренгуар, Сократ в одноименных пьесах Т. де Банвиля, 1866, 1876; Филиппо в «Клермонском скрипаче» Ф. Коппе, 1876; Табарен в одноименной пьесе П. Ферье, 1874; Скапен в «Господине Скапене» Ж. Ришпена, 1886). Выступления в пьесах поэтов, объединенных в группу «парнасцев», давали возможность Коклену продемонстрировать свое поразительное искусство в чтении стиха, в пластике, в создании образов, лишенных жизненной конкретности, но преисполненных поэтического пафоса,— образов, в которых было то слияние комического с драматическим, которое позволило Коклену впоследствии создать свой шедевр — Сирано де Бержерака. Уже в эту пору выявились характерные черты творческого облика Коклена. Подлинный выученик французской классицистской школы, Коклен в основу своего искусства положил прежде всего изощренную сценическую технику. Современники не уставали восхищаться его голосом: «Самый звучный и самый раскатистый голос нашего времени»,— писал о нем критик Ж. Леметр. «Не имеющий себе равных, многокрасочный, роскошный, победоносный, бурный, разнообразный голос...» — говорил драматург де Флер. Блистательное мастерство речи, буйная комедийная динамика, точно рассчитанная буффонада завоевали Коклену положение одного из лучших комедийных актеров Франции. И все же, очевидно, правы те критики, которые подмечали, что в искусстве Коклена культ внешнего мастерства ограничивал глубину постижения жизни. Умный и наблюдательный немецкий критик А. Керр писал о Коклене — Маскариле: «Коклен дает здесь как бы вихрем несущийся этюд, разработанный, однако, до последней детали. Полный изящества лакей, прыткий и пронырливый, выступает как жених. Он восхищенно извивается, чаруя прекраснодушных барышень, он ухмыляется, воркует, преисполненный самоупоения, он облизывается, как кошечка, тает от жеманства, он дрожит от самодовольного, сладкого, остроумного веселья. Нужно видеть эту красочную фигуру галльского фарса, воплощенную настоящим французом... Восхищаешься смесью техники и веселья. Правда, он остается все тем же: скорее развлекатель, чем творец образа... Более мастер слова, чем творец. Более человек, воздействующий голосом, чем отображение человека».
