Название фильма выплывает из мистически колеблющихся вод - первородной стихии, знака начала и конца всего сущего. О том, что фильм "Возвращение" - мистический и снят в традициях Тарковского, пресса уже предупредила взыскательную публику, так что дальнейшее появление мистического мальчика в полусером пейзаже, мистической матери и мистического подвала не кажется уж вовсе неожиданным. В подвале по полу разлита вода. Конечно, в воде должны бы лежать (крупный план) несколько монеток, чтобы уж совсем быть уверенным, что это "Андрей Рублев", "Ностальгия", "Зеркало" и "Сталкер", но монеток нет, так что это - совершенно оригинальный образ. Мальчики, подравшись на нравственной почве, бегут в дом, где их встречает изможденная и красивая мистическая мать (почти Маргарита Терехова), но это не Маргарита Терехова, стало быть, совершенно оригинальный образ. "Тише вы, - говорит мистическая мать, - отец спит". Очарованные дети заходят в комнату, где обнаженный, пятами к зрителю лежит, словно без дыхания, мистический отец. Вообще-то говоря, этот необычный ракурс, в котором лежит отец, прямое заимствование из картины кватрочентиста Андреа Мантенья, первое в истории мировой живописи ракурсное изображение Спасителя ("Оплакивание Христа", 1464). Между делом заметим, что не очень понятно, какому зрителю адресована культурная цитата. Для тех, кто не знает, что такой Мантенья, это слишком неизвестный художник. Для тех же, кто знает - слишком известный. С не меньшим успехом режиссер мог бы процитировать "Утро в сосновом лесу" Шишкина. Рядовой зритель (не яйцеголовый интеллектуал) пока что видит необычную картинку, а за ней - мальчиков бегущих на чердак. Там дети листают библию с итальянскими гравюрами - в поисках фотографии никогда не виденного ими отца. Тут у зрителя - существа довольно тупого и старомодного, воспитанного на реализме - возникает вопрос, а откуда, собственно говоря, в этом захолустье щедро иллюстрированное дорогое издание библии? Понятно, почему мальчик у Тарковского листает Кодекс Леонардо - потому что это интеллигентный мальчик, а почему неинтеллигентные провинциальные дети с такой легкостью ориентируются в драгоценном издании, не очень проясняется режиссером. Впрочем, тут много неясностей для русского человека. Эти бедные дети укладываются спать на цветных дорогих простынях, которые не всякому столичному жителю по карману, а мистическая мать почивает на сером шелковом белье, которое, согласитесь, и не у каждого толстосума водится. На это белье зрителю не только что завидно, но и к матери возникает подозрительное отношение. По всему судя, бедная женщина проводила жизнь в тоске по исчезнувшему на 12 лет любимому человеку, но при этом не забывала облегчать свои страдания за счет стяжаемых материальных ценностей (сладок кус, видимо, не доедала). Образы Тарковского продолжают слетаться как мотыльки на свет. Вот сидит старуха-теща. Суровое лицо, узловатые руки с венами (крестьянка). Старенькая радиола играет "Волшебную флейту". Опять-таки, это не прямое подражание. У Тарковского играли Баха ("Солярис"), Бетховена ("Сталкер", "Ностальния") и Перголези ("Зеркало"). Но "Волшебная флейта" Андреем Арсеньевичем не цитировалась, это правда. Входят дети. Накрыт прямоугольник стола. Светятся мистические стаканы. Тут бы им в самое время задрожать ("Сталкер"). Но они не дрожат (не "Сталкер", стало быть). Отец разливает красное вино себе, старшему сыну - Андрею, младшему, Ивану. Издалека так, полунамеками, обозначено: отец, стало быть, Христос, вино, мол, евхаристия, старшенький мальчик, сразу принявший Отца - Андрей Первозванный, а младшенький (он следит за тем, чтобы все события встречи с Отцом были записаны) - это юный евангелист Иоанн Богослов. Такой вот ученый образ.
Отец возится подле машины. Рядом ходит овчаристого типа собака. Наверное, та собака, что ходила в "Солярисе", "Сталкере", "Зеркале" и "Ностальгии", умерла, так что это принципиально новая собака. Поразительно, как могут воздействовать на зрителя казалось бы совершенно те же образы, всего только несколько раз повторенные. Проносится ветер, шелестя кронами деревьев в фильме Тарковского. "Мистика!" - думаем мы. Шквал сплетает ветви дерев у Звягинцева. "Тарковский!" - думаем мы. То, что так очаровывало в фильмах Тарковсого, начинает, неумело повторенное, мало-помалу раздражать. Пейзажи, разделенные на три плана цветности, как картина голландца, старая изба в чистом поле (одна створка ставень не качалась, правда)… Фильмы Тарковского серые, замызганные какие-то, на этой вековечной пленке шосткинского комбината "Свема", изуродовавшей отечественный кинематограф. У Звягинцева - изумительно чистые кадры, каждый мистический пейзаж вдумчиво выбран, простроен, рассчитывает поразить нас красивостью. Мистицизм пейзажа подтверждается электронной музыкой (но это не Э.Артемьев, как у Тарковского). Стремление к внешней красивости порождает глубинно-комические эффекты. Например, дети возятся возле трупа отца на берегу. Мы видим это сквозь траву. Но вот фокус меняется, трава размывается, и мы уже видим сугубо детей, а трава остается только невнятными тенями на пути нашего взгляда. Оно, конечно, красиво. Только у меня, как зрителя пытливого, возникает вопрос, а чья точка зрения представлена в этом кадре? Мне знаком такой взгляд - на траву, а затем сквозь нее, по передачам ВВС "В мире насекомых". Так может смотреть божья коровка. Или маленький зверек - хомячок, а может быть, белочка. Или еще удивительная точка зрения - машина с осиротевшими детьми отъезжает (вид сверху), а затем камера "слетает" вниз и долго показывает пустые пейзажи. Очень долго. Звягинцев позабыл, что он А.Тарковский, и решил, что он М.Антониони ("Профессия - репортер", финал). Но почему камера-то слетела? Это точка зрения бога (коли вид сверху) или ангела (коли слетает)? Нет, это просто безыдейная красивость, так же как и мать на одре в шелковых простынях, так же как изумительно подстриженный отец со средиземноморским загаром (по всей вероятности, бывший уголовник). Звягинцев знает, что иной раз прекрасные творенья более прекрасны, когда они несовершенны, нежели когда слишком закончены. От этого он не делает красавцами мальчишеские персонажи, даже наоборот, умаляет их привлекательность. Но даже угревая сыпь, щедро рассыпанная визажистом по Андрею, производит впечатление доставленной из гримерок Голливуда в специально опечатанной баночке не менее чем за 800 (восемьсот) USD. Последние кадры фильма - фотоснимки несчастливого путешествия, на которых, вопреки действительности, дети так счастливы. Снимки эти сделаны неумелыми руками Ивана и Андрея, судя по качеству, на прекрасной технике, с соблюдением законов композиции (изобразуемый объект смещается вправо от точки пересечения диагоналей…) и проч.
Среди терминов, которыми можно было бы обозначить искусство последних лет, есть и такой - "постинтеллектуализм". С начала своего ХХ век взял моду умничать. Появилась литература для писателей, живопись для художников, музыка для композиторов. Публика стала скучать, предпочитая высокому искусству развлечения низменного характера - бульварную литературу, кич в живописи, популярную музыку. Постепенно стали вымирать и образованные художники и образованная публика. Но генетическое воспоминание о том, что в искусстве должно быть что-то умное и значительное, интеллектуальное, осталось. Современное постинтеллектуальное искусство все время что-то цитирует, равно как и высокое, "профессорское" (тоже термин). Только культурный тезаурус современного постинтеллектуала, в отличие от "профессора" ограничивается, как правило, пятью-семью прочитанными книжками из джентльменского набора современного читателя - Булгаков-Кастанеда-Гессе-Маркес и Паоло Коэльо, по всей вероятности. Их и цитируют. Что касается Звягинцева, то, право слово, он избрал себе не худшие объекты цитации. Все-таки приятно, что режиссер подражает Тарковскому и Антониони, а не соседу по общежитию ВГИКа в студенческие годы.
Но не все же дурно в этом фильме? За что-то высокая комиссия наградила фильм дважды? Звягинцев по образованию актер и в тех местах, где он может быть профессионален, он почти безупречен. На удивление хорошо работают оба мальчика. Если бы фильм был правдив так, как он правдив в актерских работах, это действительно был шедевр русскими мерками. Но видать, Звягинцев целил в другую спросовую аудиторию, и получился фильм про Россию-лайт, такую, которую способна воспринять и переварить Европа. В самом деле, откуда знать европейцу, что такое бедность нашей провинции? Что у нас не листают дорогие Библии с гравюрами и не спят на шелковых простынях? Им, европейцам, не кажется странным, что кинематографической "бедноты" в экране на рубашках и штанах отчетливо светятся лейблы ведущих европейских фильм (словно кто за рекламу платил, прости господи!). Это на нашем-то провинциальном севере! Фильм собрал в себе клише представлений о нас - русские озера, русские проблемы, русская душа, русский Тарковский. Все сделано красиво, качественно. Святой Марк вполне мог раскошелиться на пару львов, в частности - за кинематограф будущего. Венецианское жюри может быть, более проницательно, чем кажется. Это действительно может оказаться кимнематограф будущего.
А может быть, и нет. К чести Звягинцева надо сказать, что он никогда не подтверждает самонадеянно общественные похвалы: "Тарковский! Гений!". Он признается, что не ощущает себя ни Тарковским, ни гением, за таковых себя не числил и не числит, и признается, что несколько удивлен суетой и шумихой вокруг фильма. В сущности, если разобраться, то это неплохой режиссерский дебют, да и вообще, на тотальном безрыбье современного русского кино, эта работа вполне заслуживает похвал. И конечно, в патриотическом смысле, это очень хорошо, что Европа хвалит нас, хорошо бы еще только давать к этому обоснованные поводы.
