Мой милый, милый друг, Ты спрашиваешь меня, как лучше распорядиться небольшим капиталом, определенном родительской щедростью, экономией и случайными заработками. Многажды слыша от Тебя о последних Твоих упадочнических настроениях, я могу советовать только одно. Бросай нашу многострадальную (но все же великую) родину, и поезжай в теплые края. Шорох волн, пальмы, фотографии с обезьянкой на плече, кофе в маленьких ресторациях – я знаю не понаслышке, что это утешает в невзгодах больше, чем алкоголь и советы друзей. Сам я, как и прочие состоятельные кроты, отдыхал эту зиму на Индокитае, но Тебе, милый друг, это будет вряд ли по карману. Однако, простирая взоры в мое прошлое, я сквозь дымку различаю чудесную страну, известную нам по волшебным сказкам и учебникам, и эта страна приветливо манит Тебя, именно Тебя, дорогой Вильгельм, потому что сам я уже визитировал ее, и ближайшие годы буду с большей охотой кормиться воспоминаниями о ней, чем новыми сведениями. Предупреждая Твои расспросы, я расскажу тебе о некоторых опасностях пути в нее и по ней - по этой дивной стране, ибо любознательность всегда должна идти об руку с осторожностью.
Факт ожирения Светы Воронковой остался незамеченным даже ее ближайшими подругами. Но сама-то Воронкова знала наверное, что ее телесные качества, мягко скажем, не пляшут. Наиболее предпочтительным для себя лакомством Света всегда считала большие сдобные белые булки. Профессиональное благоразумие и великая страсть (с недавних пор занявшая ее девятнадцатилетнее сердце) вступили в борьбу с идеей булок с тем чтобы победить и только победить. Воронкова была целеустремленной девушкой. Во-первых, по окончании института Света предполагала вступить в должность штатной актрисы какого-нибудь московского театра. На сцене Света была мила, непосредственна, ребячлива, она могла играть девочек, девушек, похожих на девочек (Фрези Грант), мальчиков, похожих на девочек (Керубино) и, наконец, персонажи высокой драмы, похожие на Воронкову (Нора). В наивной молодости своей Воронкова полагала, что роли юнцов и отроковиц на академической сцене оказались во владении старых жаб и пауков по причине недостаточности в русском театре юных (и стройных) дарований. Свету ждало большое будущее, для того чтоб в него войти, надо было худеть. Кроме того (и это во-вторых) Свету любил мальчик Дима, старший ее годами. Воронкова не считала, что он мальчик, потому что у Димы были жена и ребенок. Но Дима не то чтобы не любил свою жену – он ее недолюбливал, а любил, напротив того, Свету Воронкову. Дима (с той поры как слез с наркотиков, бросил заниматься оккультными науками и ушел в бизнес) стал зарабатывать большие для образованного человека деньги и на пике коммерческого восхождения повстречал Свету. Так Воронкова по любви оказалась рядом с состоятельным человеком, но как девица гордая и независимая всячески подчеркивала свою финансовую самостийность, зарабатывая на прожиток елками, рекламой и разовыми халтурами. Диме не казалось, что Света омерзительно жирна, но Воронкова подозревала его в двуличии и позволяла себе не доверять его мнению в этом вопросе. В прочем она доверялась Диме вне сомнений, особенно когда Дима говорил, что его брак был ошибкой, и что рано ли поздно он женится на Воронковой. Света и Дима готовились к предсвадебному путешествию в Болгарию, на Златы Пясцы, для чего Света стала копить деньги и худеть с усугублением рвения. Чтобы укрепить узы взаимной нежности и не ударить в грязь при Слынчевом Бряге, Воронкова отказалась от распития пив, от ночных бутербродов, от фастфудов, от мороженого, от жирных пирожков, купленных возле метро, от недоваренных макарон с кетчупом, приготовляемых в спешке перед выходом, от экзотического фрукта авокадо, похожего на масло, от самого масла животного происхождения и, конечно же, от больших белых сдобных булок. Она питалась мечтами, сигаретами и специальными пилюлями для толстых девушек. Первые дни Света с бонапартовой легкостью продвигалась вперед согласно своей new policy, но месяц спустя от начала кулинария взяла реванш. Поняв, что покорить рационалистическую Воронкову в дневное время бесперспективно, продукты питания атаковали воронковскую волю в ночи. Стоило Воронковой остаться наедине с Морфеем, как сны ее заполнялись блинчиками, пышками, плюшками, запеканками и, конечно же, огромные белые булки на деревянных лотках мелодично пищали: “Скушай нас, Света, скушай!”. Воронкова просыпалась от урчания в животе, схватившись за талию скрюченными пальцами. Муки ее были нестерпимы.
Ты всегда говорил мне, дорогой Вильгельм, что, выклянчивая подарки у Мироздания, мы должны быть предельно корректны в формулировках. В противном случае мы найдем разочарование в наших надеждах, ибо награда, даденная нам за красноречие наших просьб, будет формально верной, но неточной в содержании. Воронкову распределили в театр кукол. Ей, потенциальной Норе и Керубино, предстояло разучить партию зада четвертого волка в спектакле “Маугли”.
– Арсений, – звонила она мне в слезах и в бешенстве, – я затем худела полгода, чтобы теперь прыгать за ширмой?
В упадке душевных сил Воронкова училась двигать пыльным хвостом. На этом немилосердный рок не угомонился. Дима поехал в путешествие, но не с Воронковой, а, тому напротив, с женой и ребенком. Дима объяснил Свете, что он то, Дима, вполне готов жениться на Свете, равно как и Света (он надеется) не отринет его руки и сердца. Но готова ли на это его в будущем бывшая супруга – вот в чем вопрос. Чтобы прояснить ситуацию, Дима упаковал в чемодан три пары шорт, три купальные шапочки, надувной круг с Микки-маусом, масло от загара (у него была очень белая кожа) и отбыл восвояси, сопутствуемый семейством. Воронкова осталась в тисках черной меланхолии. На прилавках издевательски белели сдобные булки.
Тут Воронкова вспомнила обо мне. Я гнил без дела, переваривая последствия несчастной любви. Летнюю сессию я скинул без особенных потерь для университета – не без труда мне удалось сохранить полный штат любимых факультетских бездельников (я был горд своими успехами). В отсутствие любви и смерти я зарабатывал в поте лица своего хлеб свой насущный, пописывая детективные романы за русских писателей. Я кое-как перелицовывал своих друзей, студентов и сослуживцев в маньяков, следователей, отцеубийц, насильников и задушенных девственниц. Русские писатели были скаредны и платили мало. Все же мне удалось скопить триста орошенных слезами долларов, на которые я намеревался приобрести антидепрессантов и духовной литературы. Одним словом, я представлял собой совершеннейший пандан к моей бывшей студентке Воронковой. Я мыслил только в категориях утраченных иллюзий и лишь тем был удивлен, что жизнь, постылая и бессмысленная, еще имеет дерзость продолжаться.
Воронкова сообщила мне без околичностей, что готова смешать свои слезы с моими, потому как солнце ее радости закатилось, и она не знает теперь, что делать с отпуском и капиталом. Мы пошли в “Магазин горящих путевок” и приобрели тур в Египет – страну седых пирамид, загадочных сфинксов и дешевого туризма. Почему мы выбрали Египет – черт его знает. То ли на него только и хватило денег, то ли потому, что год назад мы с Воронковой и Даней Страховым ходили в египетский зал смотреть на настоящую мумию. Воронкова любила просвещаться (она была начитанная девушка, даже с некоторым элементом учености), а я как раз сдал курс египтологии проф. Померанцевой в Суриковке. А вообще-то, надо было хотя бы на время бежать от своих проблем, которыми была исполнена Москва. В Москве был Крымский мост, с которого Света и Дима смотрели в мутную жижу Москвы-реки, тут был ресторан “Механа Банско”, где они вместе кушали некалорийную пищу, тут были трещины в тротуаре, на которые они вместе старались не наступать, общая гарь в атмосфере мегаполиса, общие воробьи в пыли, общие тополя, побитые молью, общие друзья и подруги, которые теперь просовывали языки в раны воронковского сердца. И куда же было бежать от этого всего, как не в столицу бегства – в Египет, где даже Спасителю рода человеческого удалось затеряться на тридцать лет.
Лайнер не мог оторваться от земли. То забывали заправиться, то без очереди путь пересекал ушлый кипрский самолет. Наш “Туполев” брал разбег, доезжал до края взлетной полосы, но там закашливался, извинялся, просил начать сызнова. Отъехал, вновь разогнался, подталкиваемый бравыми пассажирами, набрал скорость не на шутку. Мы с хохотом запрыгивали в него на ходу – и, преследуемый собаками и ребятишками, снося плетни и курятники, тяжело хлопая крыльями, он полетел в дальние страны – неуверенно, но довольно быстро. Тремя часами погодя в иллюминатор можно было видеть желто-серую Аравийскую пустыню. Слова “туризм” и “отдых” почувствовали бы себя удивленными в этих песках.
Если Ты, дорогой Вильгельм, и приготовил себя к встрече с великим трупом древней цивилизации, несомненной неожиданностью будет для тебя признать, что на ее костях свили свои гнездышки пришлецы. С VII века здесь поселились арабы со своими многочисленными женами, детьми, москательными лавками, кальянами, минаретами, изразцами, муэдзинами, со своим исламским ригоризмом, антисанитарией и пронырливостью. Древние могилы подвергаются систематическому разграблению, а туристы – неукоснительному обжуливанию. Коран запрещает правоверному корыстоваться чужим добром, так что забытый кошелек, как ни соблазнителен его вид для носителя любой культуры, останется нетронутым. Но вот насчет вымогательства, выклянчивания, и всех типов художественного стяжательства Магомет, рассеянный, как все гении, позабыл обозначить в своей книге, что дало возможность мужам ислама довольно широко трактовать заповедь “не укради”. По прибытии в отель Воронкова пересчитала наши совокупные средства. “Нашими” они именовались условно, так как по отношению к Свете я был вынужден вести паразитически-меценатствуемый образ жизни. Получалось, что нам хватает на все, кроме еды. Нас укачало, так что о еде думать не хотелось. Мы вышли в жаркий полдень обозреть окрестности и обменять американские доллары на ворох местных фунтов. Банк был закрыт на сьесту, зато лавочка Абдурахмана приветливо зазывала нас внутрь – к вентилятору и красному чаю.
Умеренность моего английского известна Тебе более чем кому-либо иному из знающих меня. Я довольно связно могу поддержать разговор про спорт в СССР и рассказать Мери Смит об архитектурных достоинствах Кремля. Другого английского в пору моего становления не существовало. Впрочем, в Египте английский не популярен – тут функционируют два наречия – арабское и иностранное. Иностранный язык включает в себя все неарабские слова в произвольной синтаксической последовательности. На бойком иностранном Абдурахман предложил обменять наши доллары по наивыгоднейшему курсу, записал наши имена в книгу почетных посетителей и уговорил Свету приобрести скарабея из настоящей фальшивой бирюзы. Мы сели в плетеные кресла. Арабы смотрели на нас и улыбались с приветливой нежностью. Мне захотелось домой к маме.
– А ведь этот скарабей – полное... хм-хм... – сказал я Воронковой, – тут ведь надо торговаться.
– Арсений… – впервые со времени нашего знакомства я услышал в тоне, каким Воронкова произнесла мое имя, презрение. Я стушевался. Разумеется, у Абдурахмана и его подчиненных не нашлось сдачи со стофунтовой купюры, что Воронкова с легкой души простила. Тут нежность в арабских взглядах удвоилась, Абдурахман подарил нам по книжной закладке из настоящего фальшивого папируса, а его подчиненный Ибрагим выразил желание проводить нас в парфюмерную часть лавки. В руках у нас материализовалась запотевшая кока-кола.
– Света, – давайте сбежим, – начал я канючить вполголоса, понимая, что все это не кончится добром. Воронкова перенюхала сандал, самшит, бензой, нарт, пачули. Но, хотя моя подруга и выразила одобрение при помощи мимической игры и иностранного языка, делать покупки отказалась. Ибрагим было апеллировал ко мне, с тем чтобы я приобрел гостинец для своей половины, но я жестами дал понять, что Воронкова никакая мне не половина, и вообще, прежде она была Димина, а теперь ничья. Ибрагим грустно потупился с видом душевной смуты в лице. Вдруг лицо его озарилось внутренним сиянием. Он поцеловал меня в плечо, сказал, что я ему брат, и если я бедняк настолько, что моя девушка никогда не будет пахнуть как арабская гурия, то вот этот пузырек (этот – Ибрагим многозначительно потыкал в баночку), этот пузырек с очень дорогим маслом (Ибрагим обозначил лицом ценность продукта) он дарит нам от себя. Мы уже были по ту сторону дольнего мира. Мысль наша, достаточно некрепкая на момент приобретения скарабея, кажется, вовсе покинула нас.
– Арсений, – сказала Света с серьезностью, – за это надо благодарить. – Вы бы не спели песню?
И я, мой дорогой, я, жженый циник, решил спеть Ибрагиму русскую народную песню. Мне почему-то показалось, что мы с ним братья, и Воронкова непременно должна пахнуть удушливым ориентальным запахом. В общем, меня ждал очередной “Оскар” за адекватность внешнему миру. Я выдохнул, вдохнул, и тем ржавым вибрато, которое принято называть народным голосом, затянул балладу про то, как ворон принес солдатке руку белую с кольцом и она, эта солдатка, по кольцу узнала, что ее милой лежит в бурьяне неживой и так и будет гнить там незарытой. На очи мои набежала слеза. Светка вторила мне в терцию. Мы немного путались между нот, но выли с инициативой, с огоньком, как и положено выть наши некрофильские песни двум разбитым сердцам.
Не так давно я пел эту песню вдвоем. Не со Светкой, в смысле. Я не знаю, понятно ли я говорю.
Ибрагим был раздавлен мощью нашего гения. Он вторично расцеловал меня и (с моего позволения) Воронкову, после чего нацедил в бутылку еще какой-то знойной жидкости, воровато оглядываясь на портьеру. Опасения его были не напрасны. Из-за портьеры выдвинулся Абдурахман. Еще недавно столь радушное лицо его было изуродовано смешанным выражением злобы и скаредности. Он обрушил на Ибрагима рокочущее проклятие по-арабски, время от времени вставляя иностранные слова, проясняющие нам общий пафос попреков. Абдурахман изобличил Ибрагима (которого он прежде мыслил своим сыном) в покраже, в том, что отеческую любовь работодателя юнец готов обменять на щепотку волос из шайтаньего хвоста. Ибрагим запальчиво выкрикнул (с прибавлением иностранных слов), что он благотворит своих бедных, но благородных брата и сестру. “Из кармана Абдурахмана”, – ввернул Абдурахман, гулко постукивая себя по пузу, отягощенному означенным карманом. Ибрагим назвал Абдурахмана алчной гиеной и швырнул ему комок пропотевших египетских фунтов. Абдурахман ответно дал понять Ибрагиму, что тот исламопозорный сын шакала, чья незамужняя тетка согрешила вчера с обезьяной на могиле собственного отца, и бросил деньги обратно в Ибрагима. Тут лавка наполнилась арабскими старцами с лицами как печеное яблоко, юношами, стройными как кипарис, зрелыми мужами в усах и с золотыми зубами, перепуганными чумазыми ребятишками. За кулисами причитали невидимые женщины, удивительным образом посвященные в обстоятельства раздора. В этом содоме кто-то утешал Ибрагима, кто-то подзуживал Абдурахмана, большей же частью статисты укоризненно сопели, поглядывая на нас. Мне показалось, что жизнь моя, которой я на тот момент, признаться, не особенно дорожил, покидает меня. В разгар свалки Света встала и, выйдя за пределы своего актерского амплуа, словно какой-нибудь персонаж Шиллера, сказала: “Вот мои деньги. Ибрагим не виноват!”. Шум немедленно стих. Лица расцвели улыбками. Абдурахман насыпал Воронковой в ладошку алебастровых бусинок. Ибрагим очередной раз по-братски подарил мне в плечо безешку. Мы вышли из ароматического смога в жару. Ибрагим нагнал нас. “Бакшиш! – радостно крикнул он, – Бакшиш!”.
“Бакшиш” – слово, необходимое для верного понимания культуры арабского Востока. Бакшиш – значит благодарность за то, что для тебя “сделали хорошо”. Что именно хорошо – пошли тебе навстречу при заключении сделки, наградили ценным (пусть даже непрошеным) советом, виртуозно обжулили в парфюмерной лавке – все это требует пусть минимального, но все же вознаграждения. Впоследствии, торгуясь из-за кошачьеголовой инкарнации богини Бастет из настоящего фальшивого нефрита, я был вторично обжулен при помощи бакшиша. Торговец настаивал на 35 фунтах, чего божество очевидно не стоило. Я сбивал цену хотя бы до тридцати. “Будь по-твоему, – согласился араб через полчаса, – тридцать за кошку, и пять – бакшиш”. Мы ударили по рукам.
Бакшиш – узаконенная и, в общем-то, милая форма вымогательства. Впрочем, нам с Воронковой грех было кидать в арабов камни, потому как и сами мы были слегка в пушку перед местным законодательством. Воронковских денег, как уже было сказано, хватало на экскурсии, бижутырки и подарки вероломному, но все же любимому Диме. Насчет еды было туго. Наш тур включал в себя оплаченные завтраки – так, пустячок, шведский стол из яиц, разведенного апельсинного сиропа, дрянного кофе и, не при Воронковой будь сказано, больших белых булок. Унизительная бедность обрекала нас преступить законы чести. За завтраком мы воровали яйца и булки на сутки. В первый день при неудачном хищении яйца я уронил кофейную чашку. Она разбилась об пол с таким грохотом, словно оземь грянул дворянский герб моих предков по женской линии. Кроме нравственного позора я, судорожно закатывающий яйцо подмышку, понимал, что нарушаю не только нравственные, но и правовые нормативы и, согласно шариату, мне сейчас, немедленно, возможно прямо в кухне, ампутируют руку. Хищение осталось незамеченным, и муки стыда не усугубили мук совести. По размышлении я пришел к выводу, что, в конце концов, хоть в чем-то взять реванш у этой жуликоватой нации не стоит считать за грех.
Главное, что отвращает в Египте, так это русские туристы и местное население. Поначалу арабы показались мне сверхчеловеческими красавцами. Я, разумеется, говорю только о мужчинах – арабских женщин, кроме старых и закутанных, увидеть трудно. Юную я видел одну – это была сонная ленивая девка официантка – квашня квашнёй. Но вот молодые арабы давали повод для критического анализа собственной наружности. Арабское юношество, атлетического сложения, сверкающее на солнце загаром в испарине, выставляло напоказ Воронковой достоинства своей фигуры: “Наташя! Наташя! Зб ика моия!”. Увы! Если кому нравится бледный и хилый русский мальчик (пусть даже отягощенный семейными обязательствами) тот вряд ли загорится от смуглых семитов. Воронкова была равнодушна, погруженная в грезы, а я мучительно ревновал к красоте арабской нации. Правда, мои иллюзии относительно обольстительности арабов были приятным для меня (как патриота) образом разрушены каирской экскурсией. Дело в том, что на побережье работы практически нет, и изнывающим от безделья юношам только и дела что жариться на солнце, развивать мускулатуру купанием и таращиться на белых русских туристок из которых наибольшим предпочтением пользовались те, что напоминали враждебные воронковские булки. Что же касается трудолюбивого Каира, то жители его вполне сходны с москвичами – желтые, обрюзглые, с той же тоской в потухших глазах и явным отпечатком производственных проблем во всем обличье. В целом с арабами можно мириться, если прощать им постоянное желание вторговать тебе что-нибудь заведомо бессмысленное – например, шедевры местного кича вроде стеклянной пирамидки. Если пирамидку встряхнуть, то золотые блестки в глицерине падают прямо на маску Тутанхамона. Еще представляется обязательным приобрести папирус из банановых волокон (разумеется, ручная работа с намеками на древность), где собакообразный Анубис вскрывает мертвецу брюшную полость.
Другую сторону повседневного ужаса являют соотечественники. Всякий раз, оказавшись за рубежом, я задавался мыслью, с чем связаны массовые миграции развязных, вульгарных, безвкусно одетых единоплеменников за границу? И если наиболее отталкивающие представители моей нации здесь, то, должно быть, их сильно убыло на их исторической родине? По возвращении я заставал все ту же картину – плохие дороги и привычные физиономии обывателей. Если бы на пошляков был спрос на мировом рынке, то финансовое положение нашей державы сильно бы повысилось. Правда, пока к нашему национальному типу мещанина никто интереса не проявляет. Кажется, Франции вполне довольно своих буржуа, а Германии собственных бюргеров. Как получается, что моя Родина, всемирно известная своей литературой, балетом и метрополитеном, разворачивается к загранице самым невыгодным своим ракурсом? Большую (во всяком случае, самую заметную) часть русских туристов составляют кое-как поднявшийся над общей нищетой средний класс. Оттого что в кармане отца семейства завелась неведомо каким образом одна-другая “штука баксов”, он превращается на дешевом отдыхе в старозаветного самодура из произведений блаженной памяти Николая Васильевича. Он возмущен, что пирамиды недостаточно высоки, что в Каирском музее нет кондиционера, и мумии разочаровывают его своим внешним видом. Он негодует от недостаточности местного сервиса и неразнообразии досуга, хотя по виду его понятно, что обычный его досуг – в трениках с оттянутыми коленками и засаленных тапках перед телевизором. Его супруга Марь Иванна, по виду обычная семейная клуша, заводит в нос светские разговоры, обмахиваясь бумажным веером так, как обычно обмахивается передником. Перед Карнакским храмом, который Ты всегда мечтал увидеть, кроме как во сне, русская экскурсия (за немногим исключением нас с Воронковой и наших новых приятелей, так же как мы, испуганных и растерянных повадками единоплеменников) вовсе отказалась покидать автобус. Соотечественники пояснили, что крупнейший храм Древнего мира достаточно виден им из окна. Как Ты помнишь, вход в Карнак представляет собой трапециевидный пилон, скрывающий святилище от взглядов.
На обзор Карнака нам было дано сорок минут. Этого времени достаточно для того, чтобы пройти по храму туда и обратно вдоль центральной оси. Милый Вильгельм, я бы расплакался сам, если бы мне не пришлось утешать Воронкову. Прошу Тебя, когда поедешь смотреть на древние Фивы, будь осторожнее со знакомствами и не связывайся с русским турбизнесом. Меня оторвали от Карнака ради папирусных лавок, ради безделушек, для того чтобы я очаровался курениями и благовониями в жирных бутылочках, Ты понимаешь, меня , чье сердце принадлежит Египту, меня, которого учила понимать его искусство сама проф. Померанцева! Я не забуду этой обиды. Я готов был погрузиться во время, когда еще не существовало ни Димы, ни Воронковой, ни меня, ни моей тоски (которая казалась мне тогда вечным моим атрибутом), мне казалось, что раны моей биографии уврачуют языческие боги, которые не считали страдание непременной составляющей земной жизни. Но мертвые боги были бессильны. Кстати, я мог обратиться к их услугам. Арабы и экскурсоводы поддерживают популярную среди туристов легенду, что прикосновение к карнакскому скарабею сулит избавление от невзгод. Я не прикоснулся к замылившейся скульптуре, оставаясь а). православным христианином и б). – просвещенным европейцем. Воронкова шепталась с жуком торопливо долго.
– Вы просили у богов славы в кинематографе? – спросил я актрису с некоторой долей иронии.
– Как вы проницательны, мой друг…
Уже к вечеру ее желание сбылось. Воронкова загорала топлес на пляже и ее исподтишка снимали на камеру молодые арабы. Истина не тускнеет от повторения – надо быть точным в своих просьбах к Мирозданию.
Экскурсии в Каир и Луксор – самые дорогостоящие, и пляжное общество временами мучительно выбирает, какую предпочесть. Большей частью побеждает Луксор, в котором, как известно, находится крупнейший некрополь Нового царства “Долина царей”. Сравнивая гизетский комплекс Великих пирамид (их три) и целую долину царей, расчетливые туристы выбирают второе, потому как слово “долина” выглядит масштабнее. На случай, если Ты позабыл, дорогой Вильгельм, в Новом царстве пирамид не строили, и “Долина царей” – выгоревшие на солнце скалы с дырками разворованных гробниц.
Тебе ни в коем случае нельзя манкировать посещением Гизы – пусть пирамиды покажутся Тебе меньше ожидаемого. Величину их никак невозможно объять воображением, потому как рядом нет никакого объекта сравнения. Они представляют собой груду каменьев циклопической кладки, и только на пирамиде Хефрена сохранился фрагмент облицовки. Прежде все пирамиды были облицованы прекрасным розовым туфом, но предприимчивые арабы ободрали его на мостовые Каира. Гизетские усыпальницы – зрелище величественное, но совсем не прекрасное. Зная, как Ты не любишь замкнутое пространство, предупрежу Тебя: не заглядывай внутрь пирамиды. Вход в пирамиду Хефрена – это узкий лаз мне по пояс, идущий W-образной кишкой. Едва я просунул себя в жаркий и душный ход, как тотчас понял, что мне здесь не место – это была могила, о чем я вспомнил несвоевременно поздно, и надо мной нависли тысячи тонн враждебного ко мне древнего камня. Я было вздумал вернуться, но узкое отверстие было уже заткнуто инкарнацией богини Нила в образе гиппопотама, которую только что я видел в Каирском музее. Это была очень большая соотечественница – для того, чтобы указать в точности ее параметры, было бы достаточно обозначить только одну величину – радиус. Заткнув проход собой, она исступленно голосила, раздираемая надвое арабами. Те, что оказались внутри гробницы, услужливо тянули несчастную за ноги к себе, те же, что остались вовне, неосведомленные в действиях коллег, тащили посетительницу за руки наружу. С тяжелым сердцем я сверзся в глубь захоронения. Склеп Хефрена представлял собой пустую комнатку вроде средней статистической гостиной. По диагонали от входа был выставлен на обозрение саркофаг черного базальта. Эксурсанты застыли, очарованные. И тут же с визгом, с пронзительным хохотом юные россиянки попрыгали в гроб, приобретая сладострастные позы, их хмурые мужья заклацали вспышкой. Мне хотелось крикнуть: “Постойте! Это – гроб! И это гроб великого африканского царя!”. Я промолчал, что лишний раз убедило меня в том, что я закомплексованный рохля и тряпка.
Египет состоит не только из окаменелостей дохристианской поры. Это еще и ласковое море, которое я так ненавижу. Никогда не мог понять, что делать мне, существу принципиально сухопутному (согласно объединенным доказательствам Создателя и д-ра Дарвина) в этой огромной, мокрой, очевидно враждебной стихии. Однако и мне нашлось чем заняться.
Обязательно купайся, дорогой Вильгельм. Йодированная соль разгоняет тоску, а взгляд наслаждается кораллами и дивными рыбами изумительных расцветок и величин. Мы ездили на коралловые острова и я, во всех отношениях, прямо скажем, не Кусто, шнырял промеж фиолетовых коралловых вееров и жеманных кустиков – не скажешь иначе – кораллового цвета. Рыбы неизвестных мне пород – не палтус, не треска, не минтай, а какие-то удивительные, скорее морские бабочки и стрекозы, чем рыбы, заглядывали в окошко моей маски. И сам я превращался в рыбу, в мистическое существо, скользящее белым мягким телом над водами.
Мне сказали, что если мне повезет, я встречу мурену. Мне повезло, и я ее не встретил.
Я подплыл к катеру. Воронкова, упившаяся соленой водой, лежала, подставив тело ультрафиолетовому излучению.
– Арсений, – обратилась Светка, не открывая глаз, – я стала очень жирная?
– Нет, дорогая, – машинально ответил я, отплевываясь и дрыгая ногами.
– Арсений, – продолжила она, помолчав, – как вы думаете, Дима любит меня?
– Да, дорогая, – ответил я.
Она еще помолчала. Я растирал нос, натертый неподходящей моему лицу маской.
– Арсений, – в третий раз промолвила она, – у меня на загаре не видны полоски от лифчика?
– Нет, дорогая, – ответил я привычно, думая о своем. Эти вопросы повторялись каждодневно. Ответы на них я вызубрил и отвечал односложно. Мне было только важно, чтобы Воронкова не поменяла последовательности вопросов, а то могли возникнуть курьезы. Света переменила позу, чтобы равномерно загореть.
– У нас почти не осталось денег. Мы поедем на сафари?
– Чего? – простодушно переспросил я, хотя знал, что такое сафари.
– Ну, на джипе по пустыне.
– А...
– Меня только расстраивает, что надо будет ужинать в какой-то бедуинской деревне.
– Ага, – согласился я, – но поужинать было бы недурно. Воронкова замолчала надолго. Я выбрался на фальшборт и сидел, свесив ноги к морю.
– Арсений, – наконец сказала она после раздумий, – а я правда не очень жирная?
Это была наша последняя предотъездная экскурсия – сафари. Сафари – это поездка на автомобиле по кочкам аравийской пустыни. В джип собирают туристов со всех отелей – больших многозвездочных отелей известных своим умеренным сервисом. Машина бултыхается в барханах поблизости от ровной дороги, чтобы путешественники ощутили всю романтику пустыни. Потом надо просидеть некоторое время в раскаленных песках бедуинской деревни в ожидании скудных развлечений. Под тебя просунут верблюда, который человеконенавистнической походкой проскачет с километр между по-прежнему однообразных, изжелта-коричневых выжженных скал. Мы с Воронковой видели древний колодец – из него нельзя было пить (а очень хотелось), потыкали пальцем в колючку, посидели на коврах с арабами. Арабы для нашего увеселения говорили по-русски: “Ой! Мама! Не могу! Жарко! Уф! Умираю, мама!” – говорили они (прекрасно подражая произношению московской окраины) затверженную когда-то фразу русской туристки и очень смеялись. Мы улыбались скованно, время от времени обмениваясь обрывками этой фразы между собой, потому как джип с водой застрял в барханах, а местное гостеприимство предлагало только маленькие стаканчики нестерпимо сладкого чая. Когда свечерело, нас вывезли на особенно живописное (для пустыни) место и усадили смотреть, как закатывается солнце.
Солнце падало в расселину между скалами, и все вдруг менялось. Менялись цвета, уходила жара, затрещали под камнями насекомые. Какое же, верно, счастье было для египтянина каждое утро видеть своего бога – совершенной формы, обольстительной красоты животворящего Ра. Каждую ночь знать, что Ра вступает в борьбу с чудовищем, поглотившим преисподний Нил, и вставать счастливым, видя, что и в этот раз Ра оттузил Апопа и заставил его извергнуть Нил в положенное ему русло. Я кощунственно думал, как же повезло им, египтянам, с их богом. Как легко было им верить в него, зримого, такого прекрасного, и как же не просто нам с Нашим, Которого уже давно никто не видел, и Которому так бы хотелось сказать все лично, чтобы тебя пожалели, почесали за ухом и сказали, что ты хороший мальчик. Так я сидел, думал, и еще я думал, что мальчик я на самом деле не хороший, а так себе.
Когда небесный Ра покинул свою солнечную ладью и пересел в лунную, нас свезли вновь к бедуинским лачугам, покормили ужином – питательным и вкусным, особенно для нас, изможденных яичной диетой. А потом было шоу. Молодые бедуины били тонкими пальцами по каким-то штукам, которые называются, конечно, не барабан, и пели, судя по мотиву, залихватские песни про свою бедуинскую жизнь. Они плясали в длинных одеждах, которые называются, конечно же, не сарафан, по песку. Они сверкали глазами в языках пламени, а потом запели “Калинку”, “Катюшу” и “Подмосковные вечера”, приглашая к танцу наиболее толстых зрительниц. Я смотрел на них на всех, и вдруг заплакал, сотрясаясь плечами, сам не знаю отчего. Не оттого, что бедуины были такие тощие и ободранные, не оттого, что их пары были так гротескно и несообразно тучны, и не потому, что моя жизнь не удалась, а просто, вдруг заплакал ни с чего. Воронкова положила руку на плечо. Она знала, как это бывает. Она тоже любила невзначай упасть на кровать – и в слезы. Не из-за Димы, не с голодухи, не из-за того, что была разочарована в своих студенческих надеждах, а зарыдать с упоением просто так. Кажется, именно это называется неврастения, и от нее Воронкова тоже принимала пилюли.
Поезжай в Египет, милый Вильгельм. Поезжай в Египет, там Ты увидишь пирамиды, Каирский музей, храмы Луксора, рыб, похожих на стрекоз и бабочек и бедуинские танцы. Но не вези с собой тоску. В разладе с собой Ты не уживешься ни с кем. Вокруг меня и Воронковой не было уныло привычной Москвы, ординарного круга близких друзей, но сами мы, физически окрепшие, загорелые, исхудавшие – мало изменились. Поезжай в Египет и будь там счастлив, как не был счастлив я. Я не был счастлив в Египте, но все же у меня остались добрые воспоминания о нем – достаточно яркие и добрые, чтобы теперь рассмешить Тебя и радоваться самому, что я смог хотя бы на время чтения этого письма развеять Твою кручину.
