Статья опубликована в журнале “Studentoz. Стиль студенческой жизни”, - №4, апрель 2002. – С. 54-55.
Любовь, зачем ты мучаешь меня?
Иные полагают, что главное в профессии педагога - это обольстительная наружность. Внешность приковывает сердца крепче, чем изучаемые предметы. Ну в самом деле, разве может сравниться какая-нибудь никчемная термодинамика или историческая грамматика с тем, как величественно сверкнут очки любимого профессора? В педагогов влюбляются, и от этого бывают проблемы. Хуже всего тем преподавателям, которые по долгу службы обязаны говорить со студентками о любви. Так, светило МГУ, покойный А.В.Карельский бывал мучим из-за тематики своих лекций (романтизм). Альберт Викторович, изнуренный обожанием студенток, внедрил в образовательный процесс довольно простой прием. Когда А.В. (красавец) всходил на кафедру, словно Агамемнон на колесницу, по аудитории волной прокатывался вздох, больше похожий на стон. “Я пришел рассказать вам о немецком романтизме”, - поэтично начинал лектор и, задумавшись, прикрывал глаза рукой. На безыменке издевательски блестело обручальное кольцо. Разрушив таким образом призрачные надежды аудитории, профессор продолжал как ни в чем не бывало, считая себя застрахованным от эротических поползновений пылкой молодежи.
Сам я не склонен думать, что в привязанности студенток главную роль играет наружность. Вот я, например, порастерявший волосы доцент, во рту которого пощелкивает несколько фальшивых зубов - впрочем, эти недостатки компенсируются многозначительным обонятельным органом, за который меня в юности одноклассницы прозвали (жестоко намекая на малый рост) “карлик-нос”. Однако же при такой внешности, которая, кажется, должна бы служить надежной порукой моему целомудрию, я каждый год собираю жатву разбитых сердец. Я думаю, это все оттого лишь, что на лекциях бывает очень скучно. Бедное сердце, только что выпорхнувшее из детства в большой мир, едва бьется, угнетенное длинной, как Профсоюзная улица, лекцией. Юные глаза следят за единственным движущимся объектом. И этот объект - педагог. Он мечется из угла в угол в сильнейшем нервическом возбуждении, вздымает руки вверх, словно посылающий проклятия жрец, он растекается в истоме по кафедре. Он - в центре внимания той части аудитории, которая не увлечена буриме и пролистыванием журналов. И вот результат - к середине семестра хотя бы один процент женского состава оказывается сражен чарами педагогического гения. А на курсе в большом вузе учится, как правило - 150-200 человек. Из них (если говорить про гуманитарные факультеты) большая часть девицы. Так что при несложной математической операции получаем по 1,5 - 2 бедняжки в семестр. В основном всё остается на уровне нежной платоники и вздохов, иногда бывает хуже - пишут письма и стихи.
Мой друг, коллега, был обескуражен публикацией в местной прессе поэтического экзерсиса своей студентки, которая откровенно признавалась, что пока он говорит ей про Боккаччо, она мысленно запускает персты в его кудри и желает слиться с ним в объятиях и поцелуях. Мой друг имел основания для расстройства - он учил девушку высокой литературе, а стихотворение получилось неважное (в отношении литературной техники, разумеется). Бывают и прямые признания - это всегда мучительно и для признающейся и для воспринимающей стороны. Приходится, напустив на себя философического виду (“видите ли, милочка”), объяснять, что ты уже не так юн, как хотелось бы думать, что внезапные порывы тебе чужды, “и, наконец, я женат, разрази меня гром!”.
Авторитет жены чаще всего вразумляет. И вообще ее общество помогает снять стресс. Ведь на самом деле совсем невзаимной любви не бывает, и нельзя же быть настолько циником, чтобы остаться вовсе равнодушным к знакам внимания юного и прелестного создания. Но постоянное присутствие рядом дражайшей половины (или даже более, чем половины?) всегда успешно помогает расставить точки над Ё. Тебе сатирически намекают, что все студентки одинаковы, что всех их тянет не к инфантильным ровесникам, а к зрелым мужам, что это типично, банально, а, кроме того, неприлично. Обнаруживая какой-нибудь робкий стишок в почтовом ящике, моя супруга обычно проливает несколько капель чисто женского ревнивого яду с оправданным видом победительницы. Постепенно ехидство жены передается и мне, и вот я уже прошу ее примирительно: “Душенька, не исполнишь ли мне кофею?” И она старосветски отвечает с улыбкой: “Да, мой ангелок”. Я вижу, что она уже и думать позабыла про всех этих распустех студенток, которые вопреки общественной морали позволяют себе подбрасывать в наше гнездышко кукушкино яйцо своей любви. Я безжалостно выкидываю письма, наполненные признаниями, и Марине это нравится. Но есть одно письмо, которое студентка написала мне, когда я был молод и пылок (у нас был настоящий роман), и это письмо с ведома супруги хранится в архиве нашего дома. Я позволю себе дерзость опубликовать его, так как мне кажется, что его искренность и сила чувства, в нем заключенная, достойны того, чтобы отнестись к нему всерьез. Возможно, адресат и не стоит его, но, перечитывая это письмо, я сам начинаю ощущать себя и лучше, и чище, и, главное, моложе.
“Я пишу письмо к тебе. Ясное и простое. Я напишу тебе по почтовому адресу, и письмо мое принесет почтальон. Настоящий, с кожаной сумкой через плечо, В.И.Ветрогонов. У него велосипед и звонок, тоже настоящие. Чаще, впрочем, бывают почтальонши. Маленькая, толстенькая, приземистая и усталая, глаза навыкате, хлопчатобумажные чулки. Ты прав, она же контролерша. Она идет от последнего вагона к первому, хищно и жестко прокалывая мягкие билетики. На железной дороге не бывает счастливых билетов, а в кассу, на Киевской, надо отстоять длинную живую очередь. Собаки на поводках шарахаются в стороны, от страха тычась в нехозяйские ноги. Я хочу купить билет до Матвеевской. В одну сторону. Обратной не надо. Оттого, что я устала. Я приеду в неторопливо раскачивающемся вагоне со схемой направлений Киевской дороги, Дэви Марией Христос, половыми органами, нравоучительными наставлениями “Аргументов и фактов”. Жизнь есть сон. Я позвоню в дверь двести четвертой квартиры. Мне всегда казалось, что номер у нее должен быть 119. Или лучше просто открою - все равно не заперто. Потом мы выйдем на лестничную клетку и покурим. И вернемся. И я не поеду обратно: ведь у меня нет обратного билета. И там контролеры и контролерши всех полов и возрастов. Ты знаешь. Потом я лягу спать в твоей комнате. Оттого, что я устала. Мой милый, я так устала”.
Через некоторое время мы поженились. Мы не каждый день с женой вспоминаем, что я учил ее, когда ей было девятнадцать, а мне двадцать два, но всякий раз, когда я читаю неловкий стишок или слушаю смущенный лепет, я хочу утешить: “Милый друг, милый друг, роман между учителем и ученицей не всегда обречен на провал. Это может быть и счастье. Но я уже этим счастьем счастлив”.
И всё-то мне, как много лет назад, кажется, что мы с Мариной еще молоды и все у нас впереди.
