Жизнь писателя непроста, в особенности русского - Лермонтова застрелили, Радищев отравился, у Льва Толстого были проблемы с церковью и детьми. Но главная спутница таланта - унизительная бедность. Об этом размышлял я, идучи по заснеженной улице. От грустных раздумий меня отвлек приветственный возглас знакомого сценариста - в лице его я разглядел знаки сильнейшего душевного удручения. Сам будучи в тоске, я обнаружил в себе достаточно сострадания, чтобы спросить о причинах его горя.
"Да ..., - в устной речи русские писатели не гнушаются сильными выражениями, - написали в три дня биографию Нельсона. Теперь боюсь, выгонят".
Меня заинтересовало, как жизнеописание английского адмирала уложилось в три дня, и я получил в ответ укоризненный взгляд. Писали в шесть рук.
"Понимаешь, - посетовал коллега, - мне надо было лирику всякую писать. Так у меня сцена - зашибись. Нельсон в лодке на веслах. Эмма Гамильтон смотрит в его глаза, а он, стало быть, догадывается, как она его любит. Уровень, да?".
Я неопределенно кивнул.
"Послушай, - осторожно начал я после паузы, - но ведь у Нельсона был один глаз?".
"Вот-вот. И одна рука. Раньше бы ты мне встретился".
Это было судьбоносное свидание. Уже на следующий день я сидел в обществе трех прожженных литераторов. Обсуждался план будущего романа великого русского писателя N***, известного всякому, кто читает заглавия на книжных лотках. Было решено, что великий писатель напишет роман в 400 страниц, из которых 100 займут проблемы семьи и быта, 100 убийства и изнасилования, 100 любовь и жесткая эротика, 100 дознание и экспертиза. Ни одному из тайных соавторов не позволялось выходить за пределы ста страниц, чтобы при оплате не возникло недоразумений. Угрюмая выпускница литинститута, судя по выражению лица, старая дева, запросила половую тему - ей не было отказано. Мой приятель сосредоточился на теме семьи. Бригадир нашей артели как дока и профи взялся за следствие. Мне достались кровавые преступления. Я внутренне возликовал - предстояло задушить и изнасиловать 38 девственниц, то есть, так скажем, примерно по 2,6 страниц на одну девицу.
В ту же ночь, когда густой мрак опустился на затихшую Москву, и лишь бледные огни фонарей бессильно пытались разорвать завесу ночи, я с сигаретой и бутербродом принялся за первое убийство. Девица - кажется, она была швеей-пэтэушницей - не ведая страха шла по аллее парка. Переполненный гнусными вожделениями маньяк, схоронив за углом зеленый "Жигули" сопел в кустах... Моя муза в предвкушении долларов оптимистически бряцала на лире. Несчастная жертва хрипела, стонала, содрогалась в конвульсиях... Тут я понял, что началась одиннадцатая страница. По плану удавить первую девственницу следовало за десять страниц по тридцати строк (60 знаков в полной строке). Сверхстраничные не платили. Девица издала предсмертный хрип и немедленно скончалась.
Работа шла бойко, хотя, конечно, временами случались досадные простои. Например, была у моего маньяка настоящая любовь - девица по имени Лена. Он приберегал ее на десерт. И вот однажды страстность его натуры возобладала над нежностью, и он решился... Портрет этой Лены был в пятой главе (про эротику) - ее писала дама из литинститута. Моя глава была десятая. Я понятия не имел, кто эта Лена, где она живет, кем работает и при каких обстоятельствах можно было бы ее со вкусом придушить. Литературная дама была в отсутствии, меня же обуяло вдохновение. Тут я вспомнил про пейзаж. Маньяк мчался на зеленом "Жигули" по проселку. Дороге петляла, подобно излучистой реке, из-под колес автомобиля разлеталась щебенка. За окном проносились березы, ели, сосны, тополя, липы... буки, грабы... Через полторы страницы пейзаж исчерпал себя. Теперь у соавторицы было занято.
Маньяк погрузился в философские раздумья.
"Что же, - думал он, - ведь если бога нет - хе-хе - то все дозволено?".
Мне стало немного неловко, что Федор Достоевский опередил меня с этой фразой. Но я скоро утешился, подумав: ведь те, кто читают великого писателя N***, вряд ли знают, что такое "Братья Карамазовы". На философию ушло еще две страницы. Наконец мне удалось выяснить, что жертва Лена работала на почте, носила гипюровые кофточки, и на шее у нее билась обольстительная голубая жилка. Только этого мне и надо было. Между палачом и жертвой завязался оживленный разговор:
- Лена!..
- А?
- Лена!..
- Что?
- Это я.
- Генк, ты, что ли?
- Я, я...
Боже мой! Где эти благословенные времена, когда за неполную строку платили, как за полную! Августовский кризис нанес непоправимый ущерб литературной индустрии. Эх, вырождаемся, прости господи. А ведь пустыми диалогами не пренебрегал даже Бальзак.
Через шесть дней строка в строку 400 страниц был готов детективный роман об украинском маньяке. Еще через несколько дней, вычитанный бригадиром, он отправился за рубеж, на ознакомление к мэтру - великому N***. Еще малый срок спустя рукопись вернулась с правкой гения: "На 128 странице заменить слова "ордер на арест" словами "уведомление об аресте".
И все. На задушенных девственниц я роздал долги и приобрел лазерную вертушку. Временами у меня болезненно сжималось сердце и становилось стыдно за себя. Все-таки мой маньяк душил несчастных девушек по любви, а я ради наживы... Но эти нелепые муки оставили меня, когда через неделю мне предложили уронить в Новосибирске самолет на родовспомогательное заведение.
Наша нестабильная эпоха породила истинный расцвет литературы. Маша Тузикова становится Джулией Фукс, Вася Батарейкин - Цецилией Крампф, в обход авторского права перевираются зарубежные романы. Чиновница на государственной службе в выходные пописывает детективы - она плодовита, как треска - 12 романов в год! И мы все верим, что книгу можно написать за четыре уик-энда. Девятый вал сфабрикованной на скорую руку литературной продукции хлынул на прилавки. Публика презирает эту литературу, но читает с интересом.
Как-то я спросил у попутчика с книгой, как ему роман "Харьковский маньяк". Тот ответил со вздохом, что N*** здесь проявился не в лучшем виде. Куда более удался "Квадратный ужас". Я вздрогнул. "Квадратный ужас" писали конкуренты - четыре бездельника с филфака МГУ.
