Я пишу про свою семью
Письмо редактору издательства “Я вхожу в мир искусств” М.Л.Гааз
Писано в Москве месяца марта 2-го числа лета нашего Спасения 1999-го .
Уважаемая Марина Львовна, вы любезно предложили мне предать публикации нечто на мой выбор, что могло бы представить интерес для молодежи грядущего миллениума. Признаюсь, мне, уже совсем взрослому человеку, довольно непросто угадать, чем бы я мог привлечь юношество целого тысячелетия. Потом я подумал – вот, очень молодых людей большей частью попрекают эгоизмом – родители, учителя, даже сверстники. Мне бы хотелось совершено оправдать любого подростка тем, что в детстве, а паче того в переходном возрасте, когда идеи и фантазии стремительно сменяют друг друга, вступая в противоречия, где нет досуга разбираться, юноше попросту не до внешнего мира, ни до кого - сам для себя взрослеющий человек являет каждодневную новость. Я, общаясь с моими учениками, обращал внимание, что они охотно внемлют моим советам и назиданиям только в тех случаях, когда часто слышат в речах собственное имя. Отвлеченные умствования принимаются с почтением, но видно по глазам, что мысль собеседника занята девчонками, фантиками от жвачки или идеей конечности бытия. Никого из моих молодых друзей не интересовало, как мыслит и чувствует тридцатилетний человек, но все понуждали меня порыться в руинах памяти и вспомнить, как мыслил и чувствовал я тогда, когда мне было столько же, сколько им. Я отвечал по правде, а если случалось соврать для усугубления авторитета, то потом мне бывало стыдно, и я начинал рассказывать наново, уже более приближенно к реальности. Но всё это были только разговоры - посиделки в летнем лагере, бессонные новогодние ночи, праздные прогулки по городу. Переводимы ли они в литературу? Однажды я начал писать роман. Это был очень большой роман про мою жизнь, полную невзгод и приключений, все в нем было правда, хотя я не отказываю романисту в священном праве немного приврать, когда он пишет о себе. Желая разобраться в собственной биографии, на тот момент вовсе запутанной, я убил мелким шрифтом около тысячи страниц, не особенно заботясь проблемами сюжета и композиции. Роман вышел похожим на большую и нелепую кротовую шубу – никому в голову не придет надеть ее, но в руках умелого скорняка она могла бы превратиться в дюжину премиленьких шапок. Думаю, чтобы эта книга стала интересна не только мне, было бы разумно растащить ее на несколько забавных и, главное, коротких рассказов и повестей с назиданием для юношества. Пытаясь понять, как так получилось, что я вырос таким, какой я нынче, и никаким иным, я немало вспоминал о детстве. Может быть, эти страницы, набранные из разных частей большой книги, действительно покажутся занятными – я очень хорошо помню, каким я был тогда. Впрочем, в них, как в большинстве чужих воспоминаний, читатель обнаружит элемент легкого занудства в традициях XIX столетия. Но ведь, в конце концов, мы живем в демократическом обществе, и ни в одном государственно важном документе не содержится предписания, какими именно должны быть литературные воспоминания. Так же, демократическое общество совершенно не обязано читать какую бы то ни было книгу, если находит ее не увлекательной. Остаюсь Вашим признательным автором и проч., Арсений Дежуров .
